Андрей Коровин (korovin) wrote in voloshinsky,
Андрей Коровин
korovin
voloshinsky

Cтихотворения, посвящённые современному Крыму и городам Крыма

Ирина Василькова

Тарханкут

1.

И снова жизнь была ко мне добра,
являла сердцу нежности избыток,
когда мой день, как торопливый свиток,
развертывался с самого утра.
Два-три листа напрасно измарав,
с рассеянностью утренней не споря,
вдыхая ветер, рвавшийся от моря,
я шла куда-то. Горечь диких трав
струилась вверх. Свет таял и дрожал,
а каменистый путь был так недолог
на берег, где суровый археолог
слой времени за слоем обнажал.
Там амфоры печальный силуэт
моим глазам сигналил так знакомо
о страннике без крова и без дома,
заметившем меня сквозь толщу лет.
А дом был здесь – как будто бы вчера
лоза плела свою тугую зелень,
вино в кувшины лил веселый эллин,
и эта жизнь была к нему добра.
Но колесо повернуто чуть-чуть,
ось времени вращается со скрипом,
и скифский воин, захлебнувшись криком,
на юг, на юг разматывает путь.
Разрушен дом, разорены сады,
копытами разметан виноградник.
Смотри, смотри – неукротимый всадник
уже летит вдоль пенистой воды!
А жизнь добра и тем опять права –
знак памяти кладет ему на плечи,
и терпкий вкус его гортанной речи
теперь еще хранят мои слова.
…Я встречу их в реальности иной,
в которой мне стоять меж ними всеми,
когда волной нахлынувшее время,
как зеркало, сомкнется надо мной.
Но неизменна длинная игра,
и следующий пленник этой сини
с утра пригубит ветра и полыни,
и снова будет жизнь к нему добра.

2.
По ночам оживала вода –
свет сквозил из придонного мрака,
где шальная морская звезда
серебрилась, как знак зодиака.

И соленое небо над ней
перевернутой чашкой стояло –
там звезда, как ракушка на дне,
перламутровым боком сияла.

Жизнь рождалась подобно лучу,
темноту разрывала, нагая.
Две волны припадали к плечу:
та, внизу, и зеркально – другая.

И хотелось вернуться на свет,
на зеленой земле заблудиться,
где потом –
через тысячу лет –
мне еще предстояло родиться.

--------------------------------------------------------------------------------

Феодосия

Ирине Ермаковой

Черные водоросли распластываются по дну,
напряженно ловя акустику дальнего шторма.
Барражирует ласточка, брюхом брея волну,
на морскую прогулку решившись в поисках корма.

Над вскипающей памятью туча встает стеной,
обломки кораблекрушения за спиной,
не взлетай, подруга, останься, побудь со мной –
эти медные пряди
заслоняют вспухающий горизонт.
Наливается бурей великий Понт,
ветер ломает хлипкий парижский зонт
и слоится в листах тетради.

Мураши песка, несомого воздухом, бегут по ногам.
Смылись пляжники, дельфины ушли к другим берегам,
даже чаячий истончился гам –
и лишь мы с тобою,
с жизнью, висящей на волоске,
с недоправленной рукописью в рюкзаке,
увязая в береговом песке,
рвем вдоль прибоя.

А над скопищем мифов, рифов,
устричных банок, колючих звезд
однозначным подарком, исчерпывающим ответом
вдруг встает из воды тройной семицветный мост
и в сетчатку бьет сумасшедшим спектральным светом.

--------------------------------------------------------------------------------

* * *

Когда моя юность слонялась подростком дебильным
по тропам скалистым и нивам не слишком обильным,
где плитчатый мергель вынянчивал чахлые злаки
и в тиглях полдневных горячие плавились маки -
под небом пекучим, в блаженном беспамятстве Крыма,
как дикий зверек, я была влюблена и любима.

Имел мой избранник, мой верный товарищ лицейский,
насмешливый ум и заносчивый профиль еврейский,
и в клятвы бессвязные рвался, сердцами владея,
евангельский слог:"несть ни эллина, ни иудея",
когда мы брели, в неизбежном пожаре сгорая,
заросшими склонами в сторону Бахчисарая.

Там, скудость бетона пронзив очертанием точным,
торчал минарет и слепил колоритом восточным,
мой вкус эклектичный ласкала резная ограда,
к античному мрамору ластилась плеть винограда,
а в лоне фонтана, как в сумрачной ране оврага,
вздыхала о Пушкине слезоточивая влага.

Туристский автобус, картишки, авоськи, окурки,
сиреневых ящериц тускло блестящие шкурки...
Дул ветер горячий, и в голосе экскурсовода
сквозь книжный паек продирались душа и свобода.
Но пропастью жуткой внезапно кончалась дорога,
на горном плато припадая к сандалиям Бога.

Простите меня! Я дитя, я ослепла от света,
от легких небес изразцового синего цвета!
Дичку без привоя не снится степными ночами,
как тени чужие о чем-то молчат за плечами,
пока в голубую тетрадку, видавшую виды,
ложатся стихи о красотах любимой Тавриды.

Но что же мой спутник, философ печальный и славный,
и ты не сломил этот пафос великодержавный -
любить лишь свое, и в зеркальную ложь, как приправу,
чужую страну добавлять по врожденному праву?
А пряной экзотикой тешиться можно без страха -
ведь городу мертвых не встать из полыни и праха!

Муллы, и воители, и караимские девы!
Какая банальная рифма - но все-таки, где вы?
Чьи жесткие пальцы безжалостно сжались на горле,
вас выдрали с корнем, развеяли, вымели, стерли -
из люльки, из брачной постели, со смертного ложа?
Осталась лишь мертвая шкурка, змеиная кожа!

Я эти останки за жизнь и любовь принимаю,
справляюсь с возвышенным слогом, а не понимаю,
что строки мои не моим откровением жарки -
они лишь подарок какой-нибудь старой татарки,
а все для того, чтоб она из иного предела
моими глазами на край свой несчастный глядела!

Невольна вина - все равно, неминуемо мщенье:
прощай, мой любимый! Вовек мне не будет прощенья!
А если и тянет порой меня в дальние страны -
мне алые маки горят, как кровавые раны
под жесткими пятками юной зверушки дебильной,
искусно взращенной державою любвеобильной.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
  • 6 comments